Неточные совпадения
Вслушиваясь в это отчаянное воззвание
разума и
силы, он сознавал и взвешивал, что у него осталось еще в остатке воли и куда он понесет, во что положит этот скудный остаток.
События его жизни умельчились до микроскопических размеров, но и с теми событиями не справится он; он не переходит от одного к другому, а перебрасывается ими, как с волны на волну; он не в
силах одному противопоставить упругость воли или увлечься
разумом вслед за другим.
Но, предложив вам пути к познаниям, с тех пор, как начали
разума своего ощущати
силы, сами шествуете к отверстой вам стезе.
Итак, если в Англии суеверие духовное не в
силах было наложить на
разум тяжкую узду ценсуры, возложена она суеверием политическим.
Если бы
силы мои достаточны были, представил бы я, как постепенно великий муж водворял в понятие свое понятия чуждые, кои, преобразовавшись в душе его и
разуме, в новом виде явилися в его творениях или родили совсем другие, уму человеческому доселе недоведомые.
Если потомкам нашим предлежит заблуждение, если, оставя естественность, гоняться будут за мечтаниями, то весьма полезной бы был труд писателя, показавшего нам из прежних деяний шествие
разума человеческого, когда, сотрясший мглу предубеждений, он начал преследовать истину до выспренностей ее и когда, утомленный, так сказать, своим бодрствованием, растлевать начинал паки свои
силы, томиться и ниспускаться в туманы предрассудков и суеверия.
«Разве не то же самое делаем мы, делал я,
разумом отыскивая значение
сил природы и смысл жизни человека?» продолжал он думать.
— Я много читаю, — ответила она и широко улыбнулась, янтарные зрачки разгорелись ярче — Но я с Аристотелем, так же как и с Марксом, — не согласна: давления общества на
разум и бытия на сознание — не отрицаю, но дух мой — не ограничен, дух —
сила не земная, а — космическая, скажем.
— Какая-то таинственная
сила бросает человека в этот мир беззащитным, без
разума и речи, затем, в юности, оторвав душу его от плоти, делает ее бессильной зрительницей мучительных страстей тела.
Наблюдая за человеком в соседней комнате, Самгин понимал, что человек этот испытывает боль, и мысленно сближался с ним. Боль — это слабость, и, если сейчас, в минуту слабости, подойти к человеку, может быть, он обнаружит с предельной ясностью ту
силу, которая заставляет его жить волчьей жизнью бродяги. Невозможно, нелепо допустить, чтоб эта
сила почерпалась им из книг, от
разума. Да, вот пойти к нему и откровенно, без многоточий поговорить с ним о нем, о себе. О Сомовой. Он кажется влюбленным в нее.
— Не знаком. Ну, так вот… Они учили, что Эон — безначален, но некоторые утверждали начало его в соборности мышления о нем, в стремлении познать его, а из этого стремления и возникла соприсущая Эону мысль — Эннойя… Это — не
разум, а
сила, двигающая
разумом из глубины чистейшего духа, отрешенного от земли и плоти…
— Одно из основных качеств русской интеллигенции — она всегда опаздывает думать. После того как рабочие Франции в 30-х и 70-х годах показали
силу классового пролетарского самосознания, у нас все еще говорили и писали о том, как здоров труд крестьянина и как притупляет рост
разума фабричный труд, — говорил Кутузов, а за дверью весело звучал голос Елены...
Это — мировые
силы, какими они были до вмешательства
разума.
Он видел, что в этой комнате, скудно освещенной опаловым шаром, пародией на луну, есть люди, чей
разум противоречит чувству, но эти люди все же расколоты не так, как он, человек, чувство и
разум которого мучает какая-то непонятная третья
сила, заставляя его жить не так, как он хочет.
Мы же по иному замышленью
Эту повесть о године бед
Со времен Владимира княженья
Доведем до Игоревых лет
И прославим Игоря, который,
Напрягая
разум, полный
сил,
Мужество избрал себе опорой,
Ратным духом сердце поострил
И повел полки родного края,
Половецким землям угрожая.
Он внес жизнь,
разум и опыт в каменные пустыни, в глушь лесов и
силою светлого разумения указал путь тысячам за собою.
Социальный утопизм всегда коренится в этой изоляции общественности от космической жизни и от тех космических
сил, которые иррациональны в отношении к общественному
разуму.
А она, совершив подвиг, устояв там, где падают ничком мелкие натуры, вынесши и свое и чужое бремя с
разумом и величием, тут же, на его глазах, мало-помалу опять обращалась в простую женщину, уходила в мелочи жизни, как будто пряча свои
силы и величие опять — до случая, даже не подозревая, как она вдруг выросла, стала героиней и какой подвиг совершила.
Она порождается осознанной неадекватностью мышления своему предмету или своим заданиям, она обнаруживает недостаточность
сил человеческого
разума, который на известной точке принужден останавливаться, ибо приходит к обрыву и пропасти, а вместе с тем не может не идти до этой точки.
Исшедшее зовется наслаждением (Lust) Божества или вечной мудростью, каковая есть первосостояние всех
сил, красот и добродетелей, чрез нее троякий дух становится вожделеющим, а его вожделение есть импрессия, схватывание самого себя: воля схватывает (fasst) мудрость в настроении, а схваченное в
разуме есть вечное слово всех красок,
сил и добродетелей» [Myst. magn., V, 7–8, § 2–5.
Сефира «Бина» (практический)
разум: a) Ihwh; б) Erellim («
силы».
Разумеется, для человечества, насколько оно живет в плоскости ума, а следовательно, до известной степени обречено на науку и философию, должна иметь
силу этика ума, существует обязанность логической честности, борьбы с умственной ленью, добросовестного преодоления преодолимых трудностей, но религиозно перед человеком ставится еще высшая задача — подняться над умом, стать выше ума, и именно этот путь указуют люди христианского, религиозного подвига [На основании сказанного определяется и наш ответ на вопрос о «преображении
разума», поставленный кн.
Коренное различие между философией и религией заключается и том, что первая есть порождение деятельности человеческого
разума, своими
силами ищущего истину, она имманентна и человечна и в то же время она воодушевлена стремлением перерасти свою имманентность и свою человечность, приобщившись к бытию сверхприродному, сверхчеловечному, трансцендентному, божественному; философия жаждет истины, которая есть главный и единственный стимул философствования.
«Мы, христиане, говорим: Бог тройственен (dreifaltig), но един в существе, обычно даже говорится, что бог тройственен в лицах, это плохо понимается неразумными, а отчасти и учеными, ибо Бог не есть лицо кроме как во Христе [Сын же «потому называется лицом, что он есть самостоятельное существо, которое не принадлежит к рождению природы, но есть жизнь и
разум природы» (IV, 59, § 68).] (Gott ist keine Person als nur in Christo), но Он есть вечнорождающая
сила и царство со всеми сущностями; все берет свое начало от него.
Напротив, в философии Канта, именно в его учении об «идеях» как предельных понятиях, а равно и в учении о различении суждений практического
разума от теоретического
разума и «
силы суждения» заключается implicite [Неявно, в скрытом состоянии (нем.).] целая теория мифотворчества, хотя и отрицательного или агностического содержания.
Т. 5. С. 296).], и в то же время оно притязает на объективность и общезначимость своих оценок, что и приводит Канта к постановке вопроса: «как возможны синтетические суждения a priori в области эстетики?» Художественный вкус поэтому становится у Канта «Vermögen» [Способность, возможность,
сила (нем.).] и рассматривается как аналогичная
разуму способность a priori оценивать сообщаемость (Muttheilbarkeit) чувств, которые связаны с данным представлением (без посредства понятия) (160) [«Вкус можно было бы даже определить как способность суждения о том, чему наше чувство придает всеобщую сообщаемостъ без посредства понятия» (Кант И. Соч...
Разум, предоставленный своим
силам, может и должен идти лишь апофатическим путем, положительные же определения Божества могут составлять только предмет откровения и содержатся в Слове Божием, где сообщаются различные имена Божий; анализу значения этих имен и посвящен трактат.
Однако закон непрерывности и непротиворечивости дискурсивного мышления имеет
силу лишь в его собственном русле, а не там, где
разум обращается на свои собственные основы, корни мысли и бытия, причем вскрываются для него непреодолимые, а вместе и неустранимые антиномии, которые все же должны быть им до конца осознаны.
Что за хаос! Прудон, освобождаясь от всего, кроме
разума, хотел остаться не только мужем вроде Синей Бороды, но и французским националистом — с литературным шовинизмом и безграничной родительской властью, а потому вслед за крепкой, полной
сил мыслью свободного человека слышится голос свирепого старика, диктующего свое завещание и хотящего теперь сохранить своим детям ветхую храмину, которую он подкапывал всю жизнь.
Помимо всякой философской теории, всякой гносеологии, я всегда сознавал, что познаю не одним интеллектом, не
разумом, подчиненным собственному закону, а совокупностью духовных
сил, также своей волей к торжеству смысла, своей напряженной эмоциональностью.
«Воспользуемся же огромным преимуществом, в
силу которого мы должны повиноваться только голосу просвещенного
разума, сознательной воли».
Это есть познание совокупностью духовных
сил, а не одним
разумом.
Он проповедует смирение
разума перед историческими
силами, признает особую нравственность для завоевателей, для великих художников и пр.
Один из ваших убийц в ваших глазах обратился в женщину, а из женщины в маленького, хитрого, гадкого карлика, — и вы всё это допустили тотчас же, как совершившийся факт, почти без малейшего недоумения, и именно в то самое время, когда, с другой стороны, ваш
разум был в сильнейшем напряжении, выказывал чрезвычайную
силу, хитрость, догадку, логику?
«Свой
разум в голове имеешь,
Сила Петрович, — сказал он.
Жена Колышкина была дома. Только воротилась она от вятских сродников, где часто и подолгу гащивала. Впервые еще увиделась с ней Аграфена Петровна. Не больше получаса поговорили они и стали старыми знакомыми, давнишними подругами… Хорошие люди скоро сходятся, а у них у обеих — у Марфы Михайловны и Аграфены Петровны — одни заботы, одни попеченья: мужа успокоить, деток
разуму научить, хозяйством управить да бедному по
силе помощь подать.
Юность моя, юность во мне ощутилась,
В
разум приходила, слезно говорила:
«Кто добра не хочет, кто худа желает?
Разве змей соперник, добру ненавистник!
Сама бы я рада —
силы моей мало,
Сижу на коне я, а конь не обуздан,
Смирить коня нечем — вожжей в руках нету.
По горам по хóлмам прямо конь стрекает,
Меня разрывает, ум мой потребляет,
Вне ума бываю, творю что, не знаю.
Вижу я погибель, страхом вся объята,
Не знаю, как быти, как коня смирити...
Без малого пять лет выжил я с ними, под начальством блаженного старца, и открыл мне Господь
разум Писания, разверз умные
силы и сподобил забыть все, все прошлое… сподобил… простить обидчику…
Поэтому опасность психологизма и антропологизма остается лишь для тех, которые не в
силах совершить того акта самоотречения, через который человек приобщается к универсальному
разуму.
Поэтому дело спасения не было делом насилия над человеком: человеку предоставлена свобода выбора, от него ждут подвига веры, подвига вольного отречения от
разума этого мира и от смертоносных
сил этого мира во имя
разума большого и
сил благодатных и спасающих.
Наука ничего не знает о том едином
разуме, который в
силах был бы отрицать чудесное.
Силою своего
разума человек все больше сбрасывает с себя иго внешней природы, становится все более независимым от нее и все более сильным в борьбе с нею.
Лука. А хорошая сторона — Сибирь! Золотая сторона! Кто в
силе да в
разуме, тому там — как огурцу в парнике!
Стихийность, страстность, природная
сила есть Ungrund, есть свобода до сознания, до
разума, до добра и истины, до оценки и выбора.
Теория познания, идущая от Канта, подменяет проблему человека и его
силы познавать бытие проблемой трансцендентального сознания, гносеологического субъекта или мирового духа, божественного
разума.
— Я знаю, что я прекрасно говорил, — произнес отец Василий с некоторою ядовитостью (выпивши, он всегда становился желчным и начинал ко всему относиться скептически), — но это происходило в
силу того закона, что мой
разум и воображение приучены к этому представлению более, чем к какому-либо другому.
— Чем более непереносимые по
разуму человеческому горя посылает бог людям, тем более он дает им
силы выдерживать их. Ступай к сестре и ни на минуту не оставляй ее: в своей безумной печали она, пожалуй, сделает что-нибудь с собой!
— Говорить перед вами неправду, — забормотал он, — я считаю невозможным для себя: память об Людмиле, конечно, очень жива во мне, и я бы бог знает чего ни дал, чтобы воскресить ее и сделать счастливой на земле, но всем этим провидение не наградило меня. Сделать тут что-либо было выше моих
сил и
разума; а потом мне закралась в душу мысль, — все, что я готовил для Людмилы, передать (тут уж Егор Егорыч очень сильно стал стучать ногой)… передать, — повторил он, — Сусанне.
Но
разум торжествует благодаря восстанию иррациональных
сил.
Во-первых, он, как говорится, toujours a cheval sur les principes; [всегда страшно принципиален (франц.)] во-вторых, не прочь от «святого» и выражается о нем так: «convenez cependant, mon cher, qu'il у a quelque chose que notre pauvre raison refuse d'approfondir», [однако согласитесь, дорогой, есть вещи, в которые наш бедный
разум отказывается углубляться (франц.)] и, в-третьих, пишет и монологи и передовые статьи столь неослабно, что никакой Оффенбах не в
силах заставить его положить оружие, покуда существует хоть один несраженный враг.